В секретной лаборатории ЦРУ изобрели машину времени. Презиент США решил лично испытать её и для начала надумал посетить будущее, чтобы посмотреть как развивается Америка. Отправился в Нью-Йорк на 50 лет вперёд.
Заходит американский президент в первый попавшийся нью-йоркский бар, заказывает пиво и спрашивает бармена, как страна поживает, как развивается, какие проблемы решает.
Бармен удивлённо:
— Какие проблемы могут быть? Мы же Всемирная Империя, всё кругом наше.
— Как наше? А Ирак, Афганистан?
— Ты что с Луны свалился? Всё наше!
— А Латинская Америка, Европа, Африка, Азия?
Бармен недоумённо таращится, и показывает висящую на стене карту на которой все страны закрашены одним цветом:
— Я же говорю - мы Империя, весь мир принадлежит нам!
Счастливый и гордый президент допивает пиво и говорит:
В комнате на стене висит портрет. Вася сказал отцу:
– Папа, расскажи мне про него.
– А ты знаешь, кто это?
– Знаю. Это Навальный.
– Да, это Алексей Анатольевич Навальный. Наш любимый, родной, наш вождь. А ведь я его видел. Не веришь? Ну, слушай.
Был я молод. Плохо жилось тогда креативному люду. Крафтили мы с утра до поздней ночи в брендинговом воркшопе, чтобы еле свести концы с концами и заработать на хайповый лофт.
И вот появился один человек и сказал: Мы здесь власть! Падение режима неизбежно!
– Щаранский?!
– Тьфу, да причём здесь Щаранский? Мы о ком говорим вообще? Не тупи.
И люди, сынок, поднялись.
Восстание началось ранним предрассветным утром.
Фонари на улицах уже не горели. На Новинском бульваре тёмной громадиной высилось посольство Соединенных Штатов Америки. Огни в нём были погашены, а дула винтовок охранявших его морских пехотинцев были повёрнуты к Кремлю.
В темноте раздавались рингтоны айфонов, звучали отрывистые команды и носились по мостовым гироскутеры с юными блогерами, которые чатились и крутили спиннеры.
На улицах горели костры. Школогвардейцы грелись у огня, негромко обсуждали новых покемонов, оценки в четверти и ждали приказа наступать.
Отряды революционных студентов к этому времени уже заняли ближайшие вейп-шопы и кофейни «Старбакс».
Одну из них охранял я, тогда студент второго курса ВШЭ.
Вместе со мной штабную кофейню охраняли ещё пять хипстеров, три вейпера и два чеченских гея. Командовал нами старый петроградский либералий, которого все звали Леонидом Яковлевичем.
Два раза кофейню обстреливали из луков прокремлёвские реконструкторы, но мы отбили их стрелы селфи-палками, не сходя с места.
Внутрь штаба можно было пройти только по особым пропускам – жёлтым игрушечным утятам. Но у одного человека пропуска не было, и всё-таки его пропустили.
Когда он подошёл поближе, Леонид Яковлевич, вооружённый отнятым у Ольги Скабеевой увесистым микрофоном, шагнул к нему и строго спросил:
– Крым чей? Ваш пропуск!
Человек остановился и откинул капюшон дождевика.
Лицо его было зелёным, а один глаз был закрыт тугой повязкой.
Он негромко сказал что-то Леониду Яковлевичу. Тот вытянулся и взял под козырёк.
Человек с зелёным лицом прошёл быстрыми шагами мимо меня и скрылся в кофейне. А наш командир вернулся на своё место и встал рядом со мной.
Он не сказал ни слова и всё поглядывал в ту сторону, куда ушёл незнакомец.
Оттуда, временами, сквозь шум кофемашин и блендеров для смузи, доносилось: «…а потом почту и телеграф! Промедление потере гранта подобно!»
Наконец я не вытерпел и спросил:
– Что ж, показал он вам пропуск?
Леонид Яковлевич медленно ответил:
– Нет. Он не успел его получить. Он скрывался всё время… Сперва в Йельском университете, затем в кировском лесу. А сейчас вот идёт в Кремль.
Потом Леонид Яковлевич добавил, и мне почудился в его голосе страх:
– Подумать только: он прошёл сюда мимо вражеских отрядов полиции. Его же могли… ты понимаешь, его могли посадить на тридцать суток!
В первый раз я слышал, чтобы наш командир говорил таким голосом.
Я заглянул ему в лицо и спросил:
– Да кто же это был?
И старый, прошедший через горнила каторжных ток-шоу, либералий посветлел лицом:
– Алексей Анатольевич Навальный.
Вася радостно захлопал в ладоши и спросил:
– А что было потом, отец?
Отец задумчиво погладил сынишку по голове:
– А что потом? А потом приехал ОМОН, отвесил нам увесистых звездюлей, а самых тупых и упёртых отправили хайпить семидесятую широту.
– А ты? – спросил сын.
– Я? Ты подумай, а я пока сугроб у входной двери разгребу и покормлю нашего белого медведя.
Много гулял, погода чудесная. Застрелил платного блогера.
2 ноября.
Погода чудесная. Застрелил двух платных блогеров. Пилил дрова.
3 ноября.
Пилил дрова. Пил чай. Застрелил платного блогера и кошку.
4 ноября.
Много гулял. Погода чудесная. Этот дневник - подлинный. Приходили 15 платных блогеров - всех застрелил.
5 ноября.
Я - изувер. Пил чай. Застрелил платного блогера. Говорят, этот дневник написан в ГПУ, но это не правда. Снова пил чай от огорчения.
6 ноября.
Распространяются слухи, что этот дневник веду не я, а какой-то блоггер. Крайне удивлён. Кругом измена, трусость и обман. Пил чай. Пришли платные блогеры, не принял их. Сказал - это вам за Поклонскую. Но потом не выдержал и всё-таки застрелил. Снова пил чай.
(Цит. по Бисмарк Отто фон "Совершенно подлинный дневник Николая Второго. найденный мной в гараже генерала Серова", Берлин, 1888 год).
Там вдали за рекой жарко печи горят,
Пограничникам грозным не спится,
Но не зная о том, пармезанский отряд
Продвигался к российской границе.
Шли лосось и сыры, был не слышен их шаг,
Шли не в ногу, без шуток и песен,
Чтоб не выследил враг, применяя собак,
Впереди шла рокфорная плесень.
Они шли, заграничные сняв ярлыки,
Документы подделав, как надо,
Вдруг вдали у реки замелькали штыки,
Это - Сельхознадзора засада.
Дети Альп, Пиреней, Барселон и Лозанн
Строй нарушили пеший и конный,
Но бесстрашный седой пожилой пармезан
Первым встал в боевую колонну.
Оглядевши свою камамберную рать,
Улыбнулся светло и лучисто
И воскликнул: "Не страшно в бою помирать
Итальянскому контрабандисту!"
И в жестокий последний решительный бой
Понеслась санкционная тонна,
Иберийский хамон вдруг воспрял головой,
Хоть и нет головы у хамона.
А враги уже близко, в полшаге от нас,
Вот уже на потеху ютьюба
Слева врезались в палки копчёных колбас
Пограничников острые зубы.
Справа к бою готов полк голландских цветов,
Их на свадьбе в Бурятии ждали,
Только этих цветов не дождётся никто,
Всех в жестоком бою порубали.
В маасдамах наделали новеньких дыр,
Хоть и так они были дырявы,
- Умираю за мир! - прокричал один сыр
В животе пожиральцев халявы.
- Не дождётся продуктов российский народ,
Уничтожить их всех без разбора! -
Возвестил фуагрою измазанный рот
Представителя Сельхознадзора.
Но нахмурил вдруг брови чиновник-пузан,
Доложил ему кто-то несмело:
От расправы ушёл пожилой пармезан
И радистка его, Моцарелла.
Самый зоркий боец на берёзу залез,
Оглядел всё биноклем по кругу,
Чтоб найти пармезана, срубили весь лес.
В общем, взяли - его и подругу.
Пытку тёркой, ножами, без слов перенёс
(от природы сыры - молчаливы),
Лишь в конце на последний ответил вопрос,
Улыбнувшись без страха брезгливо:
- Что спросили? Как я бы хотел умереть?
Не от рук тех, кто мозгом контужен.
Я хочу, чтоб могла бы меня натереть
Старушонка на нищенский ужин!
Передам, что хамон передать вам просил,
Чтобы вы там, в Кремле рассказали:
Он мечтал, чтоб его волонтёр подносил
Всем бомжам на Казанском вокзале!
Возмутился чиновник: - "Ты что! Боже мой!
Мы своих не меняем позиций!"
Он отрезал от сыра кусочек домой
И отдал его в руки убийцам.
- Жаль, что вашим от вас уже некуда бечь… -
Так сказал пармезан перед смертью,
И с улыбкой шагнул в разожжённую печь,
Не просивши пощады, поверьте.
Мы от голода, стужи, тюрьмы и сумы
По традиции не зарекались,
А вдали за рекой поднимались дымы,
На границе продукты сжигались…
- За хлебом сходи, - велела жена и я осторожно выглянул на улицу.
Погода была мерзкая и отвратительная. Вдоль дома, роняя ранцы, бежали две перепуганные школьницы, за ними, размахивая метлами, гналась орда таджикских дворников. Переждав эту банальную сценку из московской жизни я тихонько выбрался из дома. Только сделал пару шагов, как во двор вбежал и заметался туда-сюда интеллигентного вида студент. Ему бы прятаться в остовах сгоревших легковушек, дураку! Но студент замешкался и преследователь его нагнал.
Это был немолодой, угрожающего вида кавказец.
- Я твой сладкий попка хочу! - закричал кавказец бросаясь на студента. Тот заверещал от ужаса.
Я поспешно спрятался за горами мусора, загромождающими двор. Посмотрел вверх - где в небе вращалось Око.
(Сад с цветущими каштанами. В глубине сада виден обрыв и Днепр. На переднем плане стоит летний столик с кружевным зонтиком. За столиком Олёна, Олеся и Мыкола пьют божоле и едят чизкейк)
Олёна(рыдая) - Куда? Куда все ушло? Где оно? О, Боже мой, Боже мой! Я все забыла, забыла... у меня перепуталось в голове... Я не помню, как по-итальянски окно или вот потолок... Все забываю, а жизнь уходит и никогда не вернется, никогда, никогда мы не вступим в евросоюз... Я вижу, что не вступим...
Олеся - Милая, милая... Мы и так часть великой европейской культуры.
Олёна(делает глоток божоле, успокаивается) - Я все ждала, вступим в евросоюз, там мне встретится мой настоящий, я мечтала о нем, любила. Но ты права, Олеся. Мы и без того европейцы. Влюблюсь в нашего, украинского героя.
Мыкола (мрачно) - Поздно. Слишком поздно. Кацап идёт. Топтать наши европейские ценности. Убивать наших героев. Вырубать наши сады. (прикрывает чизкейк ладонями, как будто хочет его защитить от невидимой напасти)
Две дивчины гарны Олена и Леся
Катили по Киеву на «мерседесе».
Украшенный флагами Евросоюза,
Был город прекрасен, как песня Карузо!
Огни бутиков, ресторанов, отелей
И девушки с внешностью фотомоделей –
Все это горело, светилось, сверкало,
Как искры шампанского в чреве бокала.
Рукой в бриллиантах рулила Олена,
Другою рукой, оголяя колено,
Откинувшись в кресле, как будто в кровати,
Она теребила роскошное платье
И тихо вздыхала: «Мы ж, Лэся, страждалы,
И ось мы тэпер европейцямы сталы!»
США:
Садитесь поудобней, господа.
Повестка дня простая: нам х а н а!
Тревогу бить пора давно настала!
Тут речь не о размерах капитала
И разных непогашенных долгах...
Греция:(оживлённо)
Вполне согласна. Счастье не в деньгах.
Сообщения
